Я с возмущением перечитал запись:

«…на фоне ясно выраженной диссимуляции прослеживаются шперрунг и персеверация… Факторы, подтверждающие проявление деменции… Резидуальный бред и суицидальная вспышка, наблюдавшиеся в вытрезвителе, а также персекуторный бред во время госпитализации…»

Черт побери! Если и есть бред, то он в этой бумаге! Я сделал усилие, чтобы успокоиться.

«А может, В. не так уж и не прав, как тебе кажется? — подумалось мне. — Не спеши, вот что прежде всего». Я пошел к В.

Он молча кивнул на стул.

В тесном кабинете напротив него сидел больной, за плечами которого стоял санитар. Вероятно, пациент только что поступил в больницу. Ассистентка что-то записывала. «Какая у вас любимая песня?» — спросил В. «Пути-дороги», — испуганно ответил больной. «Вы помните, кто композитор?» — «Нет».

Я вышел, подумав, что тоже не помню, кто композитор. Присутствовать при этом допросе мне не хотелось. Наконец санитар увез больного в палату. Я вошел к В. и с ходу спросил, является ли шперрунг признаком психической патологии. «Видишь ли, — начал он (мы были уже на «ты»), — видишь, если рассматривать проблему со стороны синдрома Корсакова и в связи с преморбидными свойствами…»

Я перебил его: «А откуда вы взяли у Зорина суицидальную вспышку?»

Ассистентка посмотрела на меня с недоумением, переходящим в сдержанное негодование. «Как это откуда? — сказала она. — Разве вы не читали направление?» — «Я говорю не с вами!» — сгрубил я и тут же покаялся. Она посмотрела на меня с прищуром: «Может быть, мне вообще выйти?» — «Может быть…» Меня понесло…

Но выйти она и не подумала. Она даже не обиделась. По крайней мере, мне так показалось. Они в два голоса, по очереди, начали растолковывать мне, что такое современный взгляд на врожденную патологию. Впервые в жизни я убедился, как трудно вести диалог с тыла и фронта.