По-моему, он не читал Гоголя, потому что употребил слово «маниловщина» совсем не к месту.

Несмотря на прямолинейность и схоластический способ мышления, В. какой-то неуловимый. Я напомнил ему опыт с котенком и молоком. Котенок не будет есть, если его тыкать носом в блюдечко. «Будет! — разорялся В. — Захочется жрать, он будет жрать!»

Он далеко пойдет! В., разумеется, а не этот пресловутый котенок…

В. прочно и, видимо, навсегда убежден, что человечество надо учить, иначе оно сплошь и тотчас станет невежественным. Тащить за уши вперед, иначе оно не сдвинется с места.

Я спросил, что он станет делать, если человечество все-таки не потребуется ни учить, ни тащить за уши?

Он недоуменно посмотрел на меня. Такой ситуации он для себя, по-видимому, не допускает.

Хотел ли бы я иметь такую уверенность в собственной правоте?

Не знаю… Почему-то мне кажется, что это было бы ужасно скучно.

18 августа.

То, что сегодня произошло, я запомню надолго. Все началось с моего опоздания на работу. Я был вызван в военкомат по вопросам учета и явился в диспансер на три часа позже обычного. Старшая сестра с каким-то странным удовольствием доложила, что больного Зорина только что обследовал доктор В. и больной снова ведет себя неприлично. Я тут же прошел в палату. Зорина там не было. Он стоял у окна в туалете, нервно курил, и, когда обернулся ко мне, я поразился его бледности. Мое «здравствуйте» прозвучало здесь совершенно нелепо. Он не ответил. Какой-то шизофреник сосредоточенно разглядывал стенку, бормоча одному ему понятные фразы… С полминуты я не знал, что делать. Зорин молчал. Я вернулся к себе. От записи В. в истории болезни я чуть не взбесился: оказывается, он только что брал у Зорина тесты.